Методическое пособие. Как научить детей травле?

Методическое пособие. Как научить детей травле?

Найдите того, кто слабее вас и кого некому защитить, но все равно соберитесь стаей. И унизьте его на глазах у ваших детей. Чем насилие эффектнее, тем лучше. Отлично получается, если физическое соединить с эмоциональным. Вот, например, головой в унитаз ребенка окунуть.

Ваши дети отлично усвоят этот урок и узнают, что травля — способ решения конфликта, кроме того, они узнают, что в мире побеждают сила и власть, а не что бы то ни было другое. Тот же, кого вы унизили, положит еще немножко зла в копилку. И возможно (не дай Бог, конечно, но слишком просто представить) однажды возьмет ружье и расстреляет ваших же детей в их же школе. Вы скажете: «Мы же говорили!». Но, возможно, так и не поймете, что и ваши руки в крови.

Не могу перестать думать про осознанный спланированный (ну, собрались же и договорились) самосуд взрослых над десятилетним ребенком из «кризисной» семьи.

Во-первых, это «наш» пятиклассник, из той самой «кризисной» семьи, с которыми мы работаем, ребенок, в детстве которого скорее всего было насилие, а любви не хватило. Только в его городе, к сожалению, нет фонда «Тёплый дом» и наверняка никакого другого фонда или школьного психолога там тоже нет. Во-вторых, меня впечатлили сотни комментариев, что так и нужно! Молодцы — родители! Мы бы с вами пошли! Взрослый поступок, ничего не скажешь, с мыслями о последствиях, с пониманием разницы между ребенком и взрослым, с умением решать конфликтные ситуации…

Я звоню своей маме. Мама — учитель в не самой благополучной школе в пригороде Петербурга. Мама сначала говорит, что история ужасная и что так нельзя (я вздыхаю с облегчением). А потом вспоминает: «Есть, есть у меня один такой ребенок. И семья неблагополучная. Весь класс под себя подмял, уроки срывает… Уже и так с ним пробовала, и эдак, не унижала его никогда. Но все-таки ничего с ним нельзя сделать».

Или что-то можно?

Моя мама хороший учитель, но не Макаренко. И работа с «трудными» подростками — не её призвание. Но моя мама старается. И по-крайней мере помнит об обстоятельствах и границах. Я говорю: «Мама, а ты этого ребенка принимаешь?». «А как я могу его принимать? Он у меня столько крови выпил!» — говорит мама. «Я его никогда не унижаю, нет. Но и принять я его не могу. Слушай, а может он просто врожденно злой? Ну, гены такие?» — спрашивает мама. «Мама, а что тебе дает это предположение? Что делать-то теперь с такой позицией? Просто от этого ребенка избавиться мы, к счастью, не можем. Хорошо, что у нас не фашизм, мама». Но зато, если мы вдруг поверим, что это не про гены и данность, а про травматичный опыт и защитую реакцию этого маленького человека, которому и так в жизни не очень повезло, то мы можем попробовать этому ребенку помочь. Принять его для начала. Понять, насколько он беззащитен и одинок, и у него, в отличии от нас, взрослых, нет ни выбора, ни опыта. Он не выбирал ни свою школу, ни свою семью, он не знает, как помочь себе и даже не может еще осознать, что ему нужна помощь. И свою агрессию он не выбирал. Просто это его способ выжить, защититься, занимать место, быть увиденным. Я всех бью и мое существование признают. Эй ребята, удар, я существую. Что, если у него просто никогда не было других инструментов и никто их ему не предлагал?

Конечно, в хорошей школе, у талантливого учителя, в системе, где школьные психологи не только существуют, но и работают, такой истории произойти не могло. Ребенок с психиатрическими сложностями имел бы возможность получить помощь специалистов. С поведенческими — качественную поддержку психологов. Но система у нас уж какая есть.

И что делать нам, родителям, когда в классе у наших детей есть агрессор? Ребенок, у которого по тем или иным причинам не все хорошо дома и взывать к его родителям мы не можем? (И то, что у каждого такого ребенка дома не все в порядке, показывает, что нет, это не про гены, а про опыт и травму). Что делать, если не окунать его головой в унитаз? (Точно вам говорю, плохой метод, в первую очередь для наших же родных детей плохой).

Моя коллега психолог Даша рассказывает мне историю о сыне своей подруге. О том, что в его классе тоже была девочка-агрессор из «трудной» семьи. И о том, что однажды мама спросила своего разгневанного сына: «А хорошее в ней что-нибудь есть?». И помогла ему (и самой себе) увидеть во «вредной», «противной» девочке человека. И однажды сын первым во всем классе согласился с этой самой вредной девочкой «которая всех обижала» рядом сесть за парту и заговорил с ней, как с человеком. (А разве отказываться сидеть с ребенком — это не насилие? А игнорировать — не насилие?). А потом и другие ребята посмотрели на нее как на человека. И девочка оттаяла. И перестала бить других ребят. Потому что они её увидели. Потому что они перестали быть врагами. Потому что они её приняли.

Истории разные. Я слишком мало знаю о том мальчике. Но я точно знаю, что насилие — не способ борьбы с насильником, а тем более с травмированным ребенком. Что настоящие взрослые не борются с детьми, а стараются их услышать и понять, и помочь, если детям нужна помощь. Я не могу дать ответа о том, как нужно. (Напишите же, те, кто знают) Но хотя бы ради своего ребенка никогда ни за что нельзя делать так, как сделали те растерянные родители. Потому что это очень вредный и опасный урок. И нет, лучшая защита — это не нападение. И в мире, в котором побеждает сила, у моего ребенка мало шансов победить, все равно окажется кто-то сильнее. Лучшая защита — это способность увидеть в своем враге человека. Встать на сторону милосердия.

 

 

 

 

 

Please reload

Читайте избранные истории:

Теплые публикации в 2018

17.12.2018

1/10
Please reload

Презентация фонда:
Our presentation in English:

Контакты

Санкт-Петербург, Россия

191187, ул. Чайковского, 1, литера А, пом. 11Н
(812) 275-81-65, 
+7 921 746 42 75

  • Значок приложения Facebook
  • Vkontakte Social Icon
  • Значок приложения Google +
  • Значок приложения Instagram